Наталья Стародубцева
28 мая 2026
«Театр фиксирует состояние анабиоза»
Площадка «Узел» существует в Петербурге чуть больше года, но уже стала важной частью театрального ландшафта. В «Узле» можно увидеть спектакли разных форм и жанров — кроме привычных форматов, это перформативный концерт, форум-театр и стендап. Здесь проходят лаборатории, фестивали, лекции и кинопоказы.
Мы поговорили с программным директором площадки «Узел» Юлией Клейман об особенностях управления независимым проектом, о науке, книгописании и тенденциях в современном театре.
— Юлия, вы совмещаете роли теоретика и практика: театральный критик, куратор фестивалей, создатель аудиоспектаклей, а теперь и программный директор площадки «Узел». Как вы сами себя чаще идентифицируете?
— Я думаю, что две мои главные идентичности — это всё-таки исследователь и куратор.
— Насколько сложны подобный синтез и жонглирование специальностями? И обогащается ли каждая, когда вы делаете что-то практическое и теоретическое?
— Кроме разных связанных с театром практик, я больше ничем и не занимаюсь, потому что у меня, в отличие от многих моих коллег, нет хобби. Кто-то печёт печенье, кто-то шьёт или вяжет, а я ничего больше не умею делать. По крайней мере, ничто больше не увлекает настолько, чтобы хотелось этому посвятить много времени. А театру хочется.
Когда читаешь, смотришь, исследуешь, возникает непреодолимое желание воплотить идеи на практике, сделать то, что хотелось бы увидеть, — так ты приходишь к кураторству. От кураторства — к работе драматурга и сорежиссёра. У меня нет инструментария работы с актёрами, поэтому я работаю в команде с теми, кто умеет это делать, а сама я отвечаю за концептуальные решения. Спектакль — это всегда исследование, и мне кажется, что как исследователь я могу быть полезна. Я по-настоящему люблю работать в команде.
Моя последняя работа в качестве драматурга — «Амлет» в постановке Марселя Смердова в театре «Блоха» Кирилла Люкевича (самый маленький театр Петербурга, рассчитанный на шесть зрителей, — прим. авт.). Я, по сути, переписывала Шекспира. Так совпало, что параллельно мы со студентами РГИСИ тоже занимались Шекспиром. Получился семестр Шекспира — и это, конечно, счастье.
— Расскажите немного про ваш путь — как выбрали театр и почему не захотели сосредоточиться на чём-то одном?
— Я, с одной стороны, всё детство занималась театром — от домашних спектаклей до районной театральной студии. Потом мои интересы сместились в сторону журналистики, а недополученный балл на журфак решил мою судьбу. Подруги по школе журналистики сказали, что театроведение в РГИСИ — в принципе то же самое, но туда реально поступить, в отличие от СПбГУ.
Всю жизнь я собираю один большой театральный пазл
Во время учёбы на театроведческом оказалось, что историю театра можно прямо сейчас реконструировать, собирать по очень любопытным артефактам, в ней так много непроявленного и недооценённого — как будто бы на расстоянии вытянутой руки обнаружился Клондайк. Параллельно мы с однокурсниками смотрели лучший европейский театр: спектакли Люпы, Яжины, Варликовского, Някрошюса, Жолдака, Остермайера. Во время фестивалей «Балтийский дом» мы либо делали фестивальную газету, либо были волонтёрами у зарубежных команд, то есть круглосуточно тусовались за кулисами, так что не понаслышке знаем, как театр устроен изнутри.
Дальше я параллельно с учёбой начала работать в международном отделе РГИСИ: организовывала лаборатории, конференции, актёрские школы для иностранных студентов и поездки наших учебных спектаклей на зарубежные фестивали. То есть по сути всю жизнь я собираю один большой театральный пазл.
Юлия Клейман. Фото: Ольга Киселёва
— Сейчас вы программный директор «Узла». Как этот проект появился в вашей жизни?
— Меня пригласил Андрей Юрченко. Мы были знакомы по магистратуре РГИСИ, которой руководил Константин Учитель: Андрей учился на этом курсе, а я преподавала. Также мы вместе работали на «Маршруте „Старухи“» и «Хармс-Ёлке». Наверное, Андрей знал и другие мои кураторские проекты — к тому моменту я несколько лет была куратором Летнего фестиваля искусств «Точка доступа» и сотрудничала с «Золотой маской» и «Арлекином».
Изначально Андрей искал вторую площадку для «Зал#3» (театральное пространство на территории Ленполиграфмаша, — прим. авт.), но когда попал в здание бывшей Ленинградской АТС, понял, что это пространство может быть самостоятельной площадкой. Он предложил мне стать программным директором, и дальше всё закрутилось. Андрей позвал меня осенью 2024 года, тогда ремонт был в полном разгаре, мы думали, что уже в декабре запустимся, но в итоге открылись в марте 2025-го.
— Как всё устроено в «Узле» с финансовой точки зрения?
— У нас нет госсубсидий, мы существуем на сборы от билетов, которые делим между командой спектакля и площадкой. Кроме того, определённый процент с оборота мы отдаём арендодателю (это условие нашего с ним договора). Конечно, это не очень большие деньги. Вы можете посмотреть наши цены на билеты, они вполне доступны.
Отдельные проекты поддерживают Гёте-Институт и Французский институт в Санкт-Петербурге. Мы делали вместе с Гёте-институтом «Дни томления духа/ностальгии», выпустили при его поддержке спектакли «Гипнотеатр Бранко Душича» и «Семейный альбом». С Французским институтом у нас была Лаборатория французского абсурда и спектакль «Парад Эрика Сати» (совместная работа с творческим объединением mader nort). Мы продолжим сотрудничество с этими институциями (мы любим работать с ними!), но это всегда небольшая поддержка, несопоставимая с госсубсидиями. Так что вся надежда на зрителей.
— Расскажите, как выбирается репертуар площадки «Узел». Современная драматургия, в том числе зарубежная, — один из критериев?
— Верно. Чаще всего предлагает режиссёр, иногда мы сами. Бывает по-разному, но мы всегда интуитивно понимаем, что «наше», а что — нет. Конечно, прежде всего это современные тексты — и зарубежные, и российские. Так, у нас в репертуаре есть спектакли по текстам Виктора Пелевина, Гузель Яхиной, Настасьи Хрущёвой, Александра Артёмова, Алексея Житковского, Владимира Антипова, Софьи Дымшиц.
Спектакль «Эйзен» по роману Гузели Яхиной. Режиссёр: Роман Муромцев. Фото: Марина Васильева
— У вас есть «Открытый понедельник» — это шанс для начинающих режиссёров представить свои премьеры на театральной сцене. Как это работает? Удалось ли открыть новые имена? И как становятся резидентами площадки «Узел»?
— Да, к нам так попали спектакли «Голоса семьи» Анели Филипповой (учебная работа выпускницы РГИСИ) и «Ундина» Софьи Дымшиц. Спектакли в разное время были сыграны на «Открытом понедельнике», и мы решили оставить их в репертуаре. Пока это скорее исключение: нам мало что подходит из присланных заявок, к сожалению.
Алёна Волкова пришла с идеей сделать «Пикник на обочине» Стругацких, но на постановку этого романа правообладателями установлен полный запрет
Иногда мы сами предлагаем режиссёру сотрудничество, иногда работы рождаются из лабораторий. Мы выпустили три спектакля из Лаборатории французского абсурда («Видеоклуб», «История коммунизма в рассказах для душевнобольных» и «Последняя лента Крэппа»), в июне появится четвёртый («Стражи империи» Дениса Черемисинова по Борису Виану).
Возникают и неизбежные проблемы с авторскими правами, с которыми мы не можем не считаться. Алёна Волкова пришла с идеей сделать «Пикник на обочине» Стругацких, но на постановку этого романа правообладателями установлен полный запрет. И Алёна выбрала Рэя Брэдбери — так у нас появилась «Синяя пирамидка».
Спектакль «Синяя пирамидка» по рассказу Рэя Брэдбери. Режиссёр: Алёна Волкова. Фото: Алиса Бакун-Феоктистова
— Чем может похвастаться «Узел» за прошедший год?
— О, мы можем похвастаться количеством премьер и их качеством. Считаю, что с нами сотрудничают лучшие молодые режиссёры и актёры Петербурга, а также замечательный музыкальный коллектив mader nort — о таких резидентах можно только мечтать. За год получилось больше 15 новых постановок, не считая переносов с других площадок, фестиваля и лаборатории. И это события, о которых пишут критики и блогеры.
В афише «Узла» появился «Жестяной барабан» — спектакль с объёмными декорациями, с накладным поворотным кругом. Когда я увидела эскизы художника, подумала: «Как это вообще у нас возможно? Как эти декорации могут поместиться на нашей небольшой сцене?» Это самый технически сложный наш спектакль — когда я его смотрела, мне не верилось, что это наша площадка. Режиссёр Полина Алёхина сразу пришла с материалом и с меценатом: это единственный наш спектакль, у которого есть спонсор, и он не только обеспечил сложный продакшн, но и поддерживает прокат спектакля. Плюс постановка пользуется зрительской популярностью.
Спектакль «Жестяной барабан» по роману Гюнтера Грасса. Режиссёр: Полина Алёхина. Фото: Полина Назарова
Из важного за год — мы принимали спектакли «Среды 21», Театр. doc и «Сельского театра драмы и комедии в Фомихе». Ещё очень гордимся, что спектакль «Гипнотеатр Бранко Душича» Никиты Васильева будет в этом году участвовать в Дягилевском фестивале в Перми — это как попасть сразу в высшую лигу. К тому же Никиту Васильева пригласили делать променад на Дягилевском вместе с Антоном Адасинским.
На показе случился форс-мажор: перестала работать аппаратура, но зрители включили музыку на телефонах и начали петь
Очень важна для нас и коллаборация с «У театром», коллективом глухих и слабослышащих артистов. Я рада, что сложилось сотрудничество этого театра с Марселем Смердовым: вместе они выпустили работу «Последняя лента Крэппа» — вначале как эскиз на Лаборатории абсурда, потом как полноценный спектакль. Вообще мы можем вести учёт достижений наших режиссёров, потому что за это время Марсель выпустил с «У театром» детский спектакль «Слова бывают разные» по стихам Генриха Сапгира, и он выиграл сразу две премии на фестивале «Театры Санкт-Петербурга — детям».
Спектакль «Последняя лента Крэппа» по Сэмюэлю Беккету. Режиссёр: Марсель Смердов. Фото: Татьяна Клирикова
Ещё один повод для гордости — «Это Бритни, бич!» Никиты Славича в жанре форум-театр (вид социального театра, в котором зрители могут влиять на ход действия и сами участвовать, чтобы решить социальную проблему, создатель — Аугусто Боаль, — прим. авт.). Недавно на нём побывала моя старшая дочь и осталась в восторге. На показе случился форс-мажор: в финале перестала работать аппаратура, но зрители к этому моменту уже настолько были включены в историю механикой спектакля, что включили музыку на телефонах и начали вместе петь. То есть спектакль перекинулся в зрительский зал, как это и было задумано, только лучше.
— Ещё один очень успешный ваш спектакль — «История коммунизма в рассказах для душевнобольных» Романа Муромцева.
— Да, этот проект появился как эскиз на Лаборатории абсурда и стал спектаклем. К нему с самого начала, ещё на этапе эскиза, было приковано всеобщее внимание. И сейчас «История коммунизма» продана на месяцы вперёд, её заслуженно обсуждают как одну из важнейших премьер сезона. Кроме художественной убедительности, это даёт нам как площадке ощущение некоторой финансовой стабильности. Когда постановку не нужно рекламировать, специально продвигать — это очень ценно.
— С чем связана, как вам кажется, популярность этого спектакля? Говорят, он как будто бы менее муромцевский, что ли.
— Это всё та же мультивселенная Романа Муромцева, прекрасная и ужасная. Спектакль действительно отличный, ещё и название кликбейтное. Кроме того, это фактически первая премьера Романа в «Узле», где режиссёр, наконец, получил место для регулярных показов и выпусков своих работ, и это тоже стало катализатором интереса стремительно расширяющейся зрительской аудитории.
Нужно заметить, что его «Из Кариота», «Жизнь и приключения Сарая № XII» и недавняя премьера «Эйзен» тоже не обойдены вниманием зрителей. Ещё мне кажется, что успех заразителен: популярное становится всё более популярным, теперь уже и те, кто не собирался, хотят попасть на «Холопы» в БДТ, на «Три» в КТМ и «Историю коммунизма в рассказах для душевнобольных» в «Узел» во что бы то ни стало.
Спектакль «История коммунизма в рассказах для душевнобольных» по пьесе Матея Вишнека. Режиссёр: Роман Муромцев. Фото: Полина Назарова
— Что ещё в планах у площадки «Узел»?
— В июне у нас будут показы спектакля «Русская смерть. Воспоминание о спектакле» Дмитрия Волкострелова от московского театра «Среда 21». В августе-сентябре планируем обменные гастроли с казанской площадкой «Moñ».
Я как зритель и критик утомлена засильем оттепельной драматургии на современной российской сцене
Алёна Волкова поставит спектакль по Ингеборг Бахман при поддержке Гёте-Института. Бахман в этом году — юбиляр, и мы долго искали режиссёра для этого проекта, потому что хотели, раз у нас есть поддержка, сделать постановку масштабной, насколько для нас это возможно. С другой стороны, нам было важно, чтобы историю о женщине ставила женщина.
В сентябре Дмитрий Мульков поставит культовую пьесу Вольфганга Борхерта «На улице перед дверью». Продолжим сотрудничество с Романом Муромцевым и Никитой Васильевым. Есть и другие планы, но пока не можем их озвучить, ждём подтверждения.
— Как будто бы у вас есть важная просветительская функция — уверена, не все зрители знакомы с творчеством Ингеборг Бахман, Гюнтера Грасса и Матея Вишнека. Может, кто-то после спектакля захочет почитать другие произведения автора.
— Надеюсь! У нас недавно была информационная коллаборация с Библиотекой Маяковского: они сделали пост о книгах, по которым поставлены наши спектакли и которые можно взять в библиотеке.
Честно говоря, я как зритель и критик утомлена засильем оттепельной драматургии на современной российской сцене. При всём уважении к авторам и понимании причин этой тенденции, когда вижу очередную премьеру по «Старшему сыну» в афише театра, что-то во мне начинает умирать. Как говорит один мой друг, «они могли бы не ставить, а мы могли бы не смотреть». Нам хочется, чтобы в «Узле» было только то, что нельзя пропустить.
Спектакль «Гипнотеатр Бранко Душича» по рассказам Томаса Манна. Режиссёр: Никита Васильев. Фото: Алексей Иванов
— Удаётся ли вам уделять время науке, если не считать преподавания?
— Да, у меня сейчас не так уж много работы по сравнению с годами, когда я в качестве критика, эксперта или члена жюри ездила на фестивали по всей стране — от Южно-Сахалинска до Калининграда. Потом был период, когда я делала проекты формата Театр горожан в Кемерово и Нижнем Тагиле.
Сейчас театры больше не могут себе позволить социальные проекты: финансирование на культуру и образование повсеместно урезано. А от менее интересных поездок я и сама начала отказываться. Время высвободилось — у меня стало получаться чуть больше писать и рецензий, и научных текстов, снова вернуться к участию в научных конференциях. «Чуть больше» ещё не означает «много», но я дорожу и этим темпом.
Только что закончила большую статью для журнала «Литература двух Америк», называется «Негритёнок между „Тёмным лесом“ и „Тридесятым царством“: Америка/заграница и СССР в советских детских спектаклях 1920–1930-х годов». Если коротко, она о том, как пропповская структура была адаптирована детскими спектаклями в «десятилетие без сказок», только роль «тёмного леса» оказалась уготована зарубежным странам, а роль «тридесятого царства» — Советскому Союзу.
На недавней научной конференции в Театральной школе Райкина рассказала про гротеск в театре Великой депрессии. Американский театр 1930-х годов — зона моего особого исследовательского интереса в последнее время.
— У вас есть книга про американский театр, планируете ли ещё писать?
— Да. Пока я разрабатываю отдельные темы в качестве научных статей, но это процесс небыстрый. Как говорится, на науку нужно у себя выкупить время. Если ты не занимаешься этим каждый день — скажем, как пианист за инструментом или балерина у станка, — через полгода опять нужно проходить этот путь: задумчиво листать свои записи, перечитывать уже освоенные материалы, снова перебирать папки.
Если ты занимаешься своей темой ежедневно или хотя бы более-менее регулярно, процесс идёт, а если прерываешься на поездки, спектакли, подготовку к лекциям (да мало ли дел!), опять откатываешься назад. Но надеюсь, что сделаю!
Книга Юлии Клейман. Издательство СПбГАТИ, 2011 год
— Почему вам важно писать книги? Насколько вообще сейчас востребовано книгописание, к тому же, такая узкая — театроведческая — специализация?
— К тому, что я делаю, пока множественное число неприменимо: вторая книга ещё в процессе, планы по изданию туманные. Внутренне я ориентируюсь на тех, чей стиль мне как читателю близок: допустим, это Михаил Ямпольский и Григорий Ревзин, а в театроведении — Николай Песочинский, Татьяна Джурова и Кристина Матвиенко. Американский театр эпохи Великой депрессии — это дико интересная и почти не изученная в России тема, а в американских архивах я собрала много уникального материала.
Написание книги — та самая ореховая скорлупа, в которой можно чувствовать себя повелителем бесконечности
Все, кто занимается гуманитарными исследованиями, знают, что их почти невозможно монетизировать (авторские гонорары за выпущенные научные книги ничтожно малы), поэтому мотивация всегда одна — личный интерес. Скажем, для меня это как спортивные тренировки — то, без чего нет ощущения полноты жизни. Как писал Аристотель, «все люди от природы стремятся к знанию», так что я просто реализую свою естественную потребность. Кроме того, это возможность спрятаться от съедающей меня тревоги. Та самая ореховая скорлупа, в которой можно чувствовать себя повелителем бесконечности, хоть и не без дурных снов, конечно.
Ещё одна область, которая меня особенно увлекает в американском театре, — американский авангард 1950–60-х. Сейчас Российская академия наук готовит фундаментальный труд «История американской литературы второй половины XX века». Меня пригласили участвовать — буду писать про послевоенный авангард, может быть, и ещё о чём-нибудь.
— Вам одной из немногих удаётся сейчас ездить на европейские театральные фестивали, в том числе Авиньонский.
— В 2022-м Французский институт позвал меня прочитать курс лекций в Медиатеке, после чего я делала цикл «Театр на экране»: мы смотрели видеозаписи спектаклей, потом их обсуждали. Тогда я обмолвилась, что мои лекции о современном зарубежном театре в РГИСИ скоро утратят всякую связь с современностью, потому что почти нет возможности смотреть новое. И Французский институт любезно отправил меня на Авиньонский фестиваль в 2023 и 2025 годах.
— Что сейчас происходит в европейском театре — какие темы, формы актуальны?
— С позапрошлого года каждой итерации Авиньонского фестиваля назначается свой язык, в соответствии с которым формируется основная часть программы. В прошлом году это был арабский, в этом году будет корейский. Таким образом преодолевается западоцентричность, в программе возникают неожиданные имена. Впрочем, и имена хорошо известные — скажем, Мило Рау, Кристоф Марталер, Томас Остермайер или Сюзанна Кеннеди — тоже из афиши фестиваля не исчезают.
Суммарное количество названий — не количество показов, а именно названий событий — приближается к двум тысячам
Каждый год в программе есть спектакли интенданта фестиваля — Тьяго Родригеса. В его программировании я вижу чувствительность и к деколониальной, и к феминистской повесткам, но при этом есть очевидное стремление удержать баланс между гарантированным успехом у зрительской аудитории и риском. В разные годы этот баланс выглядит по-разному.
На самом деле, одновременно в Авиньоне проходят сразу несколько фестивалей. Суммарное количество названий — не количество показов, а именно названий событий — приближается к двум тысячам. Начиная с раннего утра и до полуночи, в разных пространствах, открытых и закрытых, на протяжении всего июля одновременно идут множество спектаклей. Зрители пытаются проложить свой маршрут так, чтобы всё успеть, — разумеется, это невозможно. С одной стороны, в этой всеобщей гиперактивности есть что-то безумное, с другой — это тотально дружелюбная и безопасная атмосфера: без заборов, металлоискателей и полицейских.
Возвращаясь к вашему вопросу, скажу, что нет единой повестки и нет одной формы — в европейском театре сосуществуют и театр объекта, и физический театр, и новый цирк, и сайт-специфик, и всевозможные модификации документального театра и театра горожан, и тот самый драматический театр с декорациями, где актёры играют роли в известных пьесах, тоже никуда не девается.
Что же касается веера повесток, то это внимание к угнетённым (деколониальность и фемповестка идут рука об руку), вопросы справедливости распределения привилегий (отсюда пристальное внимание к молодым художникам из иных национальных контекстов), невозможность коммуникации, вопросы ответственности за моральный выбор и тревога за состояние мира — мне кажется, её ощущают все.
— А что в российском театре попадает в поле вашего внимания? Какие режиссёры интересны? Понятно, что те, кто представлен в «Узле», — тот же Муромцев, да?
— Да, конечно, мы стараемся звать только тех, кто нам нравится, резидентов «Узла» даже не буду называть. Кроме них, в моем топе — творчество Дмитрия Волкострелова. Несложно заметить, как фактически схлопнулась институциональная поддержка театральных экспериментов: от исчезновения фестивалей до упразднения номинации «Эксперимент» в новой версии «Золотой маски». Тот бурный рост сайт-специфик театра, партиципаторных проектов, перформансов, который мы наблюдали в 2010-е годы, почти сошёл на нет.
Спектакль «Жестяной барабан» по роману Гюнтера Грасса. Режиссёр: Полина Алёхина. Фото: Полина Назарова
Тем ценнее, что по-прежнему есть «Маршрут „Старухи“» и что в этом поле появились фестивали «Специфик» в Нижнем Новгороде и «Сенокос» в Суздале. Есть ещё замечательный «Сельский театр и комедии в Фомихе» (они же «Эскизы в пространстве»), который в этом году снова покажет «Божественную комедию»: спектакль идёт от заката до рассвета на берегу Нерли.
Нравится то, что делают в суздальском МИРА центре, в тюменском центре «Космос». С интересом и восхищением слежу за казанской площадкой «Moñ», я летаю иногда смотреть их премьеры. Интересно и нравится то, что делают Борис Павлович, Иван Заславец, Антон Фёдоров, Галина Зальцман, Дмитрий Мульков, Дмитрий Крестьянкин, Сойжин Жамбалова, Ангелина Мигранова и Родион Сабиров, Нурбек Батулла, Яна Тумина, Константин Учитель, Александра Толстошева, Александр и Алексей Золотовицкие, Дарья Плохова, Анна Викторова, Кирилл Люкевич. Оказывается, немало!
— Какие тенденции в российском театре вы отмечаете, кроме того, что стало меньше сайт-специфика?
— Недавно делала доклад на конференции про ностальгический модус в театральном искусстве. Я оттолкнулась от книги Рёки Секигути «Нагори. Тоска по уходящему сезону» и обратила внимание на обилие проектов, посвящённых Оттепели.
В творчестве наиболее чутких художников апатия пришла на смену ностальгии
При этом появились работы, осмысляющие состояние апатии: «Палата № 6» Льва Додина, «Человек, который принял жену за шляпу» Галины Зальцман, «Лето» Мити Мулькова, «Утиная охота» Антона Фёдорова, «Пустые поезда» Алексея Золотовицкого, «Вопль вперёдсмотрящего» Бориса Павловича, «Сад» Петра Шерешевского, спектакли Романа Муромцева опять же.
Если соберём их вместе — это очень внятные работы, которые говорят с нами о нас, о мире. Очевидно, что в творчестве наиболее чутких художников апатия пришла на смену ностальгии (если она у них была). Я вижу попытку артикулировать бессмысленность любых усилий и тщетность установления любых взаимосвязей, невозможность будущего. Театр фиксирует состояние анабиоза, ужаса перед реальностью.
Спектакль «История коммунизма в рассказах для душевнобольных» по пьесе Матея Вишнека. Режиссёр: Роман Муромцев. Фото: Полина Назарова
— Как вам кажется, в чём причина феноменальной популярности театра в последние пару лет? Даже космические цены людей не отталкивают, особенно на гастрольные спектакли, — билеты сметают за пару минут. И в целом, чтобы попасть в некоторые театры, визит теперь нужно планировать за несколько месяцев.
— Мы недавно спорили с московскими коллегами — они утверждают, что в Москве другая ситуация. Говорят, там есть совсем небольшой список спектаклей, на которые не достать билеты, а многие театры наоборот не могут их продать. Не берусь судить. Но в Петербурге мы наблюдаем настоящий театральный бум, и, мне кажется, тому есть несколько причин.
С одной стороны, большая просветительская работа блогеров, которые прокладывают мостики, подсказывают аудитории, что и когда смотреть. С другой стороны, пресловутые энергия и живой контакт, сама возможность собираться вместе сегодня более ценны, чем раньше. Когда приходишь на спектакль и ощущаешь, что он говорит с тобой о важных и сложных вещах, а рядом люди, которые тоже это воспринимают, это даёт ощущение силы: ты не один, мы вместе это слышим и понимаем.
В театре мы ощущаем себя среди единомышленников, в едином поле ценностей с режиссёром, актёрами, другими зрителями
Это тривиальная метафора, но театр действительно кажется субститутом религиозных собраний, возможностью вместе разделить чудо справедливости или художественной смелости. Когда я смотрела «Палату № 6» Додина в МДТ или «Сердцедёр» Корняга в «Karlsson Haus», я физически ощутила это обострённое зрительское внимание.
Сегодня мы совершенно издёрганы разными контекстами: мы привыкли думать одно, говорить другое, воспринимать третье. Мы всё время в этих ножницах. А в театре — не везде, конечно, но нередко — ощущаем себя среди единомышленников, в едином поле ценностей с режиссёром, актёрами, другими зрителями. И это сильное воодушевляющее чувство.
Спектакль «Мой Рубцов». Театр «Организмы». Драматург: Владимир Антипов. Режиссёр: Екатерина Шихова. Фото: Полина Назарова. После спектакля 20 июня запланировано обсуждение с Юлией Клейман
— Вы говорили про Театр горожан и про то, что его сейчас гораздо меньше. Тем радостнее, что на фестиваль социального театра «Особый взгляд» в Москве привозят работу, куратором которой вы были, — «Отцы». Расскажите о нём.
— Я обожаю этот проект. Началось всё с моих поездок в качестве критика в Театр драмы и Театр кукол Кузбасса. Внезапно оба директора предложили мне разработать для них экспериментальные проекты. Я придумала три лаборатории (с мамами, отцами и подростками), в итоге все они осуществились.
Одной из них была как раз лаборатория на тему отцовства: мне показалось любопытным провести её в таком шахтёрском, брутальном городе. Мы делали «Отцов» с Театром драмы и его прекрасными актрисами, которые проводили тренинги для участников, и продюсером Анной Резвовой. Режиссёр спектакля (и на тот момент актёр Театра драмы) Антон Остапенко нашёл кемеровских драматургов Анну Пронкевич и Яну Орехову, которым было интересно поработать с документальным материалом.
В общем, для всех это было впервые, и мы, когда готовили проект, морально были готовы к тому, что по объявленному опен-коллу получим, допустим, две заявки. Это суровый Кузбасс — неужели какие-то мужчины пойдут на сцену говорить о себе, разве это реально? А заявок пришло 25! Я позвала консультантом и шеф-драматургом Дину Сафину из «Moñ» — у неё большой опыт работы в формате Театра горожан. К этому моменту для нашего с Натальей Сергеевской фестиваля «В смысле?!» команда «Moñ» сделала спектакль «Педсовет» с петербургскими учителями (сейчас его можно увидеть в Театральном проекте 27) — по сути, масштабировала аналогичный казанский проект.
Мы увидели нежных, уязвимых и рефлексирующих людей, которые умеют признавать свои ошибки
В Кемерово мне не хотелось делать проект «под ключ» с приглашёнными специалистами: решила собрать сугубо местную команду, чтобы потом возникла собственная инфраструктура для такого рода форматов, чтобы появился нетворкинг. Увы, эта затея провалилась. Проект повлиял на участников команды, но на их индивидуальные траектории, а не на возникновение постоянной коллаборации. Так, после показа «Отцов» в Красноярске режиссёра Антона Остапенко и актрису Катю Грибанову пригласили работать в знаменитый Красноярский ТЮЗ, и они уехали из Кемерова.
Если говорить о самих горожанах, то в проекте оказалось 15 человек. У меня есть фотография с первой встречи, где все сидят растерянные и зажатые. Через месяц тренингов и разговоров их (и нас) было не узнать. «Отцы» — это мужчины разных профессий: полицейский, строитель, адвокат, предприниматель, журналист, психолог. У каждого оказалась сильная мотивация для того, чтобы прийти на проект: участникам было важно наладить контакт со своими детьми и/или что-то понять о себе, а ещё найти тех, с кем можно отцовство обсудить.
Спектакль «Отцы». Режиссёр: Антон Остапенко. Куратор: Юлия Клейман. Фото: Театр драмы Кузбасса
Меня поразило несоответствие наших ожиданий и реальной картины. Неужели действительно в обществе за последние десятилетия произошли изменения к лучшему? Так, один из наших «отцов» рассказывает в спектакле о том, что его жена строит карьеру, а он — учитель физкультуры — находится в декретном отпуске. Папа-полицейский пришёл участвовать, чтобы понять, как наладить контакт с дочерью-подростком. Он рассказал, как при разводе пытался забрать детей, но потом понял, насколько это для них травматично, и нашёл компромисс. Строитель говорит, что смирится с любым выбором своей дочери. А инженер делится трагикомичной историей о том, как полюбил ребёнка, рождённого его женой от соседа. Важно, что отцы не транслируют истории успеха (хотя на старте проекта у некоторых были такие интенции), а рассуждают о проблемах и заблуждениях.
Мы увидели нежных, уязвимых и рефлексирующих людей, которые умеют признавать свои ошибки. Когда мы узнали, что участники нашего проекта встречаются и вне репетиций (ходят вместе на футбольные матчи и концерты) или что один из участников начал играть на гитаре, потому что другой — фронтмен местной группы, мы поняли, что сбылось то, о чём мы мечтали на старте. В мире, где всё способствует разобщению, появилось новое сообщество единомышленников. После Красноярска спектакль пригласили участвовать в московском «Особом взгляде» в качестве визитки фестиваля.
— Делились ли потом участники проекта, что им это дало, помогло ли в отношениях с детьми?
— В жизни отцы не так многословны, как на сцене, но раз продолжают в участвовать в проекте, значит, он для них важен. Знаю, что один из участников инициировал начало семейной терапии со своей женой и что отец с сыном никак не могли раньше вступить в диалог, но благодаря проекту диалог состоялся.
