ВИА «Зелёные Муравьи» (Ленинград, 1968–1975) — пионеры советского рок-андерграунда, играли рок-н-ролл, энергичный бит и поп-психоделию. Послушать записи можно здесь или здесь.

В состав группы в разное время входили:

Александр Шикуров — соло-гитара, вокал
Леонид Зильбербург — скрипка, вокал, клавишные
Евгений Швалюк — бас-гитара
Владимир Стеценко — ритм-гитара
Александр Мазуренко — ударные
Владимир Исаев — ударные
Александр Донец — бас-гитара, автор песен
Вячеслав Кочеров — 12-струнная гитара, бас-гитара, вокал, автор песен
Владимир Еланский — саксофон, кларнет, флейта, гитара, вокал

Галина Олиференко — вокал, клавишные
Виктор Дубровин — ударные
Сергей Смирнов — ударные
Олег Гусев — клавишные
Валерий Григорьев — альт-саксофон
Сергей Михайлов — клавишные
Андрей Алексеев — ударные
Владимир Луговцов — бас-гитара
Юрий Фролов — клавишные
Сергей Сокольников — ударные

Обложка книги «Когда рок-н-ролл был зелёным»

Зловещие поползновения, 1968

— Я вам даже так скажу, НАТО стояло на границе, и опоздай мы хоть на день, они бы уже захватили братскую республику. Мы опередили их буквально на считаные часы.

За несколько дней до конца летнего сезона по радио сообщили, что страны Варшавского договора ввели войска в Чехословакию, а через три дня к нам в стройотряд приехал комиссар из областного штаба.

— Вы ребята свои, всё понимаете, на самом деле все части-то были наши, всякие прочие поляки-венгры присутствовали номинально, а немцев из ГДР и вообще не привлекали, ассоциации, знаете ли, могут возникнуть нехорошие.

Вопросов докладчику не задавали, и он уехал, а каждый переваривал это сообщение по-своему.

Мы со старшим братом ещё с зимы следили за чехословацкими событиями и очень симпатизировали Дубчеку с его «социализмом с человеческим лицом». Сталинских зверств мои ровесники не застали, но про культ личности, естественно, знали, и брат постоянно указывал мне на знаки несвободы, которые он замечал на каждом шагу. Он уже успел первый раз развестись, его бывшая надеялась на эмиграцию по еврейской линии, а в её среде внимательно отслеживали все злоупотребления советской власти.

Меня больше всего расстраивали события с Бродским: суд над ним, его ссылка и возвращение. В конце января брат прорвался в Дом писателя на вечер творческой молодёжи Ленинграда. Зал был мест на двести пятьдесят, а народу набилось раза в два больше, потому что прошли слухи, что будет Бродский.

До него выступали тоже замечательные молодые литераторы: бард Городницкий, автор «Атлантов», смешные рассказы читали Валерий Попов и Сергей Довлатов, про которых брат раньше не слышал. Но выступление Бродского потрясло, он декламировал в такой напряжённой эмоциональной манере, что всех пронзило ощущение невиданной ранее интеллектуальной свободы. Он читал «Остановку в пустыне»:

Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали Греческую церковь…

В этих стихах, да и вообще у Бродского, нет ничего антисоветского, но всё равно был колоссальный скандал, все выступающие пострадали,  а инициаторов вечера наказали, обвинив в организации «настоящего сионистского шабаша»! 

Брата очень расстраивала антисемитская риторика, которую стали широко использовать в газетах. Он давал мне почитать слепую машинопись стихов Бродского на папиросной бумаге:

Зажжём же свечи. Полно говорить,
что нужно чей-то сумрак озарить.
Никто из нас другим не властелин,
хотя поползновения зловещи.

Эти строки «Подсвечника» меня невероятным образом волновали, и хотя я не мог в точности их расшифровать, но понимал, что поэт мыслит не своими личными проблемами, а расширяет до вселенских масштабов всё, что попадает в фокус его внимания.

А у нас в институте обсуждали свои местные запреты. В студенческом Эстрадном театре репетировали пьесу Марка Розовского «Целый вечер как проклятые». Ставил её выпускник Театралки Кама Гинкас, эпиграф к пьесе был из Юлиана Тувима:

В страшных домишках, в страшных квартирах
Страшно живётся страшным мещанам.
Вьются по стенам копоть и сырость
Ужасом чёрным, смертным туманом.

С утра долдонят, бормочут, рядят
Про дождь, про цены, про то, про это.
Один — походит, другой — присядет…
И всё — явленья иного света.

Принимала комиссия парткома, которую  возглавлял доцент с кафедры истории партии по прозвищу Люциферов.  Пьесу он, скорее всего, не понял, но классовое чутье подсказывало ему, что она вредная, спектакль он запретил, да ещё бумагу на режиссёра в театральный институт накатал.

— Сидят две пары за столом и весь вечер разговаривают ни о чём! У нас нет таких студентов, для нас это не актуально, зачем нам такой спектакль? И вообще, кто эту чушь написал?

— Марк Розовский.

— В какой группе учится?

— Вообще-то он в Москве…

— Ничего, и до Москвы доберёмся.

Можно сказать, Люциферов почти повторил слова из пьесы: «Безусловно. Нам нужно только такое искусство, которое было бы не таким, как то искусство, которое не является искусством».

Ежедневные мелочи тоже доставали. На лекции преподаватель выгнал студентку. Она вошла в аудиторию в брюках, и тот спросил:

— Почему вы в брюках?

Она в ответ:

— А почему вы в брюках?

— Пойдите переоденьтесь и тогда приходите.

Почему рок-музыка казалась им опасной? Свои пластинки у нас не выпускали, фирменных было не достать, только у фарцовщиков за бешеные бабки. Приходилось песни переписывать с магнитофона на магнитофон. Я был уверен, что при Дубчеке в Чехословакии пласты достать всё-таки можно было.

Отец сочувствовал нашим разговорам, молчал, но пару раз произнёс в мой адрес:

— Только лишнего не болтай.

1969. ССО. Шикуров, Зильбербург, Стеценко. Казахстан. Фото из архива группы

Большой дом и цвета художественной самодеятельности

Главное место для танцев — второй по величине Розовый зал, там традиционно проходят знаменитые институтские сейшены, и туда ломится весь город. Играть в Розовом зале нам пока не по рангу, другое дело розовым «Фламинго». Шутка.

Два года назад мы впервые услышали там группу «Фламинго» с Аликом Асадуллиным, и меня поразил его высокий и чистый тенор, сильный при его субтильном телосложении, и попсовый прикид, напоминающий наряд экзотической птицы: вельветовые джинсы и замшевые фирменные шузы фиолетового цвета. И то и другое было круто, особенно потому, что о джинсах я даже не мечтаю, фарцовщики таких размеров не возят.

1970. Розовый зал. Еланский, Зильбербург, Кочеров, Шикуров, Стеценко, Исаев. На втором снимке — Исаев. Фото из архива группы

Сейчас в институте лидируют «Аргонавты», они играют на танцах в Розовом зале либо дают концерты в актовом.  Не занята только площадка в дальнем фойе актового зала, возле туалетов, после концертов там проходят танцы, и эта площадка достаётся нам. 

Внутри вуза можно играть всё, никто не вмешивается, только студенческий оперотряд следит за порядком на танцах да институтская охрана караулит вход и стережёт периметр. Их главные враги — тусовщики и хипари с Невского. Этих стараются отсечь на проходной, но они всё равно просачиваются, тогда их отлавливает оперотряд и выпроваживает на улицу. По всей видимости, в институте не так боятся музыки, как пришлых, которых нельзя контролировать и пугать отчислением.

И вдруг на концерте «Фламинго» и «Галактики» в студенческом клубе Политехнического института накануне нового 1970 года — скандал. По городу проходит слух, что концерт разогнали, формулировки из комсомольских источников такие: творились безобразия, люди танцевали в проходах и висели на люстрах, а девушки снимали лифчики и махали ими в воздухе.

Наутро после концерта музыканты обнаруживают свою аппаратуру в Большом доме серого цвета. Народ ухмыляется и подытоживает:

а) танцы в проходах угрожают моральному облику советского человека;
б) советские девушки — не люди, потому что не висят на люстрах и носят лифчики;
в) размахивание лифчиками угрожает советскому строю.

Ох, не советская это музыка и не советское это поведение.

В институте начинается паника, «Фламинго» и «Галактика» — наши группы и наши студенты! Начальство переживает за свою судьбу, музыканты переживают за ребят и за судьбу ансамблей. И не без оснований.

Похоже, что запреты готовились давно, и это только повод, чтобы устроить показательную порку. В конце концов ответственность сваливают на «умников», проводивших мероприятие, — физико-механический факультет Политеха, — и снимают их декана. Наше начальство не трогают, только выступления группы «Фламинго» запрещают! А главное, ЛДХС, Ленинградский дом художественной самодеятельности (а рок-ансамбли проходят по ведомству художественной самодеятельности), тоже реагирует и выпускает приказ:

а) выступления вокально-инструментальных ансамблей в гитарном составе ЗАПРЕТИТЬ;
б) в обязательном порядке иметь в составе духовые инструменты и фортепиано;
в) всем группам пройти регистрацию;
г) прежние названия отменить и согласовать новые.

А самое главное:

д) вокально-инструментальные ансамбли должны обязательно регистрировать программы выступлений и литовать тексты песен.

Таким образом,  без штампа цензуры «Разрешено к исполнению» на сцену ансамбли выпускать больше не разрешается. 

Не выполнить этот приказ нельзя, но и выполнить невозможно. Мы это ощущаем как подножку: только-только встали на ноги, стали получать приглашения отовсюду — и вот те на! Долго сомневаемся, стоит ли легализоваться: зарегистрируешься, и за тобой начнут следить, контролировать, что-то запрещать. Но делать нечего, пытаемся зарегистрировать тексты песен и программу выступлений, чтобы не отрезать себе возможность выступать в городе.

1970. Актовый зал. Кочеров, Шикуров, Исаев, Стеценко, Зильбербург. На втором снимке — Зильбербург с органолой. Фото из архива группы

Документы для регистрации готовлю я, и дело это, если подумать, оказывается несложным,  мы давно уже готовы не только читать между строк, но и писать иносказаниями.  Я достаю печатную машинку и отстукиваю список из тридцати двух наименований — нашу творчески переосмысленную программу.

Программа выступлений вокально-инструментального ансамбля механического института «Зелёные муравьи»

Б. Мокроусов. «Одинокая гармонь».
А. Васильев. «Тебе всё равно».
Д. Леннан (через «а», кто же знает, как правильно). «Это только любовь».
Из реп. анс. «ТЕНИ» (так я обзываю группу The Shadows). «Баркарола».
Из реп. анс. «ТРЕМОЛО» (а это The Tremeloes). «Когда я вижу эту девушку».
Из реп. анс. «СКАЛЬДЫ». А. Зелинский. «Прелестная виолончелистка».
Из реп. анс. «ДИПЕЙПЛ» (имею в виду Deep Purple). «Музыкальный момент».
Из реп. анс. мекс. «ЛОС-БРАВОС». «Блэк из Блэк». Песня протеста.
Из реп. анс. «РОЛЛИНГ СТОУНЗ». М. Джегер. «Вечер».
Из реп. анс. «НЕБЕСНО-ГОЛУБЫЕ» (Shocking Blue). «Я твоя богиня» («Venus»).
К. Лелюш. «Морской блюз».
Из реп. анс. «ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСТОКАМ». «Утренняя прогулка» (маскирую английские названия соответственно группы и песни — Creedence Clearwater Revival и «Have You Ever Seen The Rain?»).
П. Маккартни. «Мир без любви» (это «World Without Love»).

Ну и для полноты картины наши собственные песни, а заключительной строкой для убедительности записываю: Прелюдия из к/ф «Живёт такой парень». Фильм, честно говоря, я не видел, но наверняка там есть музыка под начальные титры, значит, это прелюдия.

На дело отправляемся втроём с Сашей и Стецом. ЛДХС располагается на улице Рубинштейна. С собой у нас отпечатанные в трёх экземплярах тексты десятка наших песен на русском, каждая — на отдельном листе, и программа выступлений с названиями групп большими русскими буквами, всё это мы несём в солидной папке для бумаг, находим нужный кабинет и попадаем на приём к ожидаемо строгой чиновнице. Она велит нам сесть, раскрывает папку с текстами и начинает просматривать.

 Читает и морщится, потом озвучивает несколько строк и саркастически отзывается об их стихотворном качестве,  но папку на проверку принимает и велит прийти за ответом через неделю. А вот программу начинает разбирать на месте. К «Музыкальному моменту» и «Баркароле» не придраться, но у инспекторши более широкий кругозор, чем я ожидал.

— Клод Лелюш — это кинорежиссер, а не композитор! — восклицает она торжествующим тоном училки, поймавшей школьника на списывании.

Это хук, но я парирую удар:

— Это не Клод, а Курт Лелюш, его брат.

Пауза. На это ей нечего возразить. Раунд закончен, очко в нашу пользу. Мы и не сомневаемся, что у проверяющих нету такого английского и знания зарубежной эстрады, чтобы проверить, что тут правда, а что фантазия, лишь бы названия звучали привычно.

Идёт война во Вьетнаме, и до нас доходят песни протеста американской молодёжи. Есть и у нас такая песня Сашиного сочинения со словами:

Автомат прирос к твоей руке, силой не отнять,
И в ушах всегда звучит приказ:
«Стрелять, стрелять, стрелять!»

Программу утверждают. В конце концов мы получаем залитованные тексты с печатью «Разрешено к исполнению», лишь на страничке с Сашиным текстом слово «твоей» зачёркнуто синими чернилами и сверху рукой цензора написано «его». Мы не спорим: ясное дело, автомат может прирасти только к руке американца, а не к руке мирного советского солдата. Зато это единственное исправление. Видимо, понравились мы ей своим видом прилежных комсомольцев и короткими стрижками под военную кафедру.

Вручая нам папку, инспекторша говорит:

— Вот есть же приличные советские молодежные группы, не то что эти развратники и наркоманы на Западе. Смените только вы это название, что за чушь, «Зелёные муравьи», где вы таких видели! Возьмите нормальное, вот есть же «Весёлые голоса», «Голубые гитары».

Мы выходим и долго смеёмся над её попыткой перекрасить муравьёв в голубой цвет.

Сибирь, лето, 1971

Омск и семейные истории

После четвёртого курса студентам нашего вуза полагается технологическая практика, и традиционно её проходят на одном из заводов. Всем хочется поехать куда-нибудь подальше, чтобы страну посмотреть, и Надин дядя, доктор технических наук, договаривается, чтобы нашу группу отправили в Омск. Я иду в деканат и прошу перевести к нам на время практики «Муравьёв» из других групп: Сашу, Влада и Славу.

— Людмила Васильевна, чтобы беглость пальцев не потерять!

Дорога до Омска занимает двое суток. Со скукой мы справляемся своими средствами: сразу достаём гитары. С первыми звуками плацкартный вагон оживает, народ подтягивается, кто-то выкрикивает: «Гармонисту стакан», — и понеслось: «Сгорели мы по недоразумению, он за растрату сел, а я за Ксению…», «Будь со шпорой, будь без шпоры — заграбастают, выбить знанья из тебя хотят аспиды, страшно, аж жуть». А после третьего стакана — уже хором, всем вагоном: «Из-за острова на стрежень, на простор большой волны…» Свой репертуар мы не поём, бережём в надежде на репетиции. Втихаря, конечно, захватили и распихали по вагону аппаратуру, только барабаны везти не с руки, их рассчитываем найти на месте, Вова переживает, а вдруг не найдутся, и выстукивает своими палочками ритм каждой песни на чём придётся: на вагонных полках, пустых коробках, на оконном стекле.

Поезд приходит к вечеру, по расписанию. Пока едем до заводского общежития, начинает темнеть. «Столица Белой Сибири» классического губернского стиля, с её зданиями в три, а то и четыре этажа, с кариатидами на фасадах и тусклыми витринами, почти сразу кончается, и автобус въезжает в массив то ли домиков, то ли сараев. Света нигде нет, народ дивится:

— Как Мамай прошёл.

— Скорее уж Колчак.

В сумерках это напоминает руины после бомбёжки. Я догадываюсь:

— Ребята, это же Слобода!

Руины кончились, началась старая застройка, пошли хрущёвки, наконец, показался заводской микрорайон, и нас высаживают у двухэтажного общежития.

Про Слободу я слышал с детства:  сюда, в Омск, в сорок первом вывезли из Ленинграда танковый завод, на котором работал отец, и вся его большая семья прожила тут в эвакуации.  Через неделю после приезда мы с другом отправляемся на поиски дома, где они жили.

При свете дня здесь на удивление кипит жизнь: по улицам ходят люди, из-за заборов слышатся детские голоса, играет радио, пахнет борщом. Я вспоминаю, каким глухим и страшным показалось нам это место из окна автобуса по пути с вокзала, и интересуюсь у мужичка на завалинке, почему здесь вечером так темно.

— Так ставни на ночь закрывам, как заведёно: люди тут ходят разные. А столбы чаво, говорят, ставить, всё одно под снос пойдёт.

Домик, который мы ищем, оказывается маленьким, вросшим в землю, с двумя окошками. Как могли здесь разместиться шестеро взрослых с двумя детьми и хозяйская семья из четырёх человек? В доме тихо, кажется, что никого нет. Я гляжу на занавеску в окне и представляю, как в это окошко стучались к няне Акулине.

Акулина Анисимовна была членом нашей еврейской семьи и кочевала по стране вместе с моей бабушкой, которой она когда-то помогала растить детей: из Могилёва в Самару, из Самары в Ленинград, из Ленинграда через Удмуртию в Омск. Бабушка была уже старая, не работала, няня ещё старше, иждивенческие пайки, как известно, очень скудные, и няня принялась по деревенскому обычаю гадать, а женщины за это стали приносить ей кто хлеба, кто яиц. И вот однажды она нагадала солдатке: «Не волнуйся, милая, жив твой, скоро объявится цел и невредим».

И чудо: через несколько дней муж этой женщины возвращается с фронта по ранению, а известность няни взлетает до небес. Няня умерла в конце войны, но ещё многие месяцы после её смерти люди приходили и утром, и днём, и поздним вечером и спрашивали: «Мне бы погадать. Гадалка здесь живёт?»

1971. Розовый зал. Зильбербург, Шикуров, Стеценко, Кочеров. Фото из архива группы

В гостях у профессора

В Омске у меня ещё один интерес — встретиться с врачом, которая спасла во время войны мою восьмилетнюю сестру от дифтерита, в те времена смертельно опасной детской болезни. Девочка задыхалась и должна была умереть.

Доктор рискнула применить новейшее лекарство пенициллин, и потребовалось письменное согласие родителей ребёнка на рискованный эксперимент. Все послевоенные годы семья переписывалась с ней, теперь я приглашён в дом, и чтобы меньше стесняться, беру с собой Славу.

Докторша живёт в доме сталинской постройки на улице Масленникова. В прежние годы, как рассказывали родители, на этой улице лошадь в дождливую погоду увязала в грязи по грудь. Теперь это широкая асфальтированная магистраль, ведущая к новому мосту через Иртыш.

Их просторная профессорская квартира кажется чудом: высокие потолки, двустворчатые двери из каких-то проходных комнат, ветер влетает через балконную дверь и раздувает тюлевые занавески, так просторно, как только в кино показывают, но профессор настоящий — муж докторши.

На столе скатерть-самобранка. Тут и салаты, и дефицитные закуски типа шпрот или заливного языка, и бульон с пирожками, который хозяйка разливает из супницы, украшенной фигурками пастушек, и неожиданно после всего этого изобилия — горячее на огромном блюде с воткнутой по центру огромной вилкой. Так встречают самых дорогих гостей.  Мы начинаем раздуваться от важности собственных персон: мы взрослые, мы столичные штучки, без пяти минут инженеры-конструкторы космических кораблей. 

Профессор одобрительно кивает и в ответ рассказывает, как он в составе группы академика Чумакова вместе с американскими медиками боролся с полиомиелитом, наверняка, без американцев так быстро не справились бы. Штаты считаются нашими вероятными противниками, отношения с ними напряжённые, но они всё-таки есть! А тут вообще людям с обеих сторон пришлось нарушить все возможные официальные запреты — настоящая авантюра на грани криминала и контрабанды!

Болезнь косила, прежде всего, детей, и у нас в пятидесятых разразилась целая эпидемия, а в Америке она началась гораздо раньше: известно же, что президент Рузвельт с тридцатых был прикован к инвалидной коляске после полиомиелита. Бороться с болезнью они начали ещё до войны, соревновались две концепции вакцин: одна — на основе живых, но специальным образом ослабленных вирусов, а другая — на основе убитых вирусов. «Убитая» получила разрешение к применению, а «живая» не получила, хотя профессор, руководивший этой разработкой, испытал её даже на собственных маленьких дочках. И тут с победившей вакциной случилась трагедия: один из производителей «не добил» вирусы, и от некачественной вакцины заразились десятки тысяч детей. Разразился жуткий скандал, прививки приостановили.

В 1956 году делегацию под руководством Чумакова отправили в Штаты на разведку, и профессор, разработчик той вакцины, которая не была разрешена, убедил Чумакова, что она работает и безвредна, и бесплатно отдал чемоданчик с образцами «живых» ослабленных штаммов, а наши контрабандой провезли его через границу. Чумаков стал разрабатывать промышленную технологию производства этой вакцины, и американец приезжал и консультировал его.

Тут уже наши не давали разрешения к применению, так Чумаков прокрался к кремлёвской вертушке,  дозвонился до самого Микояна, а у того самого внучки были маленькие, он за них боялся,  и через голову министра здравоохранения добился команды «добро». Причём в Союзе начали вакцинировать на три года раньше, чем в США, и даже экспортировать в десятки стран. Благодаря этой вакцине удалось не только победить полиомиелит у нас, но и остановить эпидемию в Японии. Чумакова после этого принимали там с императорскими почестями: целовали перед ним землю.

А ещё профессор доверительным голосом, со ссылками на медицинские документы, к которым был допущен, рассказывает, что у Ленина, в противоположность слухам, не было сифилиса, он просто страдал сухоткой мозга. Мы потом со Славкой это долго обсуждаем: и отчего он этой сухоткой «просто» страдал?

Мы про сифилис у Ленина и вообще не слышали, нас само это слово приводит в трепет, а тут ещё сакральное имя в одном ряду с названием дурной болезни.

1971. Актовый зал. Зильбербург, Швалюк. Фото из архива группы

Танцы с вениками

В первый рабочий день являемся в бюро пропусков, сдаём паспорта и ждём. Оформить двадцать один пропуск — дело не быстрое. Болтаемся по вестибюлю, разглядываем объявления: требуются токари-расточники, шлифовщики, электромонтёры, фрезеровщики. Инженеров не требуется. Чем будем заниматься — пойди пойми.

— Ребята, а вот тут пишут про лакокрасочные покрытия.

— А тут про резинотехнические изделия. Изделие номер два тебе не требуется? Тебе какой размер?

— Какой дадут, после примерки разберёмся.

Наконец, из окошечка голос:

— Забирайте.

Разбираем паспорта с вложенными пропусками, на Влада пропуска нет и паспорта нет.

— А где мой?

— Разбирайся со своим руководителем.

Влад в испарине, бегает ищет нашего доцента — руководителя практики, потом они вместе исчезают, а мы с сопровождающим идём на завод. Приводят нас в техбюро, распределяют по группам, чего-то рассказывают.  Ясно, что резинотехническими изделиями мы не разживёмся, но ракеты, если хорошо будем себя вести, покажут.  Может быть. Нам дают на дом какие-то копии чертежей на синьках с аппарата «Эра», будем писать какие-то техпроцессы. Дома, чтобы в техбюро работать не мешали.

Через час выходим, на проходной нас поджидает бледный Влад.

— Трындец, ребята. Еду обратно ближайшим поездом, послезавтра. Я ж фамилию жены взял, паспорт уже новый, а допуск — на старую.

— Ты говорил, что тебе со старой фамилией не везёт, вот теперь повезло аж до Питера за бесплатно!

О ракетных технологиях, в которых мы должны практиковаться, у меня остаются смутные представления. Главное впечатление, что цеха очень чистые, не могу сравнить ни с чем, что я когда-либо видел. И хотя в сердце завода — сборочный цех — нас не пускают, там секретность выше нашего допуска, ощущение чего-то важного, до чего мы ещё не доросли, посещает.

Зато нас пускают в цех, где сваривают обечайки, из которых потом собирают «Союзы». Рабочие все в белых халатах что в нашем цеху, что там, где собирают санки из обрезков того же алюминия. Или, наоборот, обечайки из обрезок санок. Обечайки-то огромные, метра три в диаметре, а сварочный портал ещё грандиознее, настолько, что рабочий сидит сверху в кабинке агрегата. Ездит вдоль обечайки по рельсам и варит. Не абы какой сваркой, а аргонодуговой. А сколько санок можно сварить и продать из одной бракованной обечайки!

По утрам мы ненадолго, на час-полтора, ходим на завод, стараясь не мешать строительству космических кораблей, в остальное время делать особенно нечего, и парни со скуки устраивают аттракцион в общежитии. Набирают воды в полиэтиленовые пакеты и через форточку забрасывают их в комнату немногочисленных девочек. Невинные забавы, прямо скажем.  Пакеты лопаются, вода заливает постели, и девочки, а они в инженерном вузе спортивные и крепкие, звереют и гоняются за парнями,  но, к счастью, поймать им никого не удаётся. А то убили бы.

Но главное место развлечения — городской пляж на Иртыше. Чуть ниже по течению в него впадает Омка, после неё вода в Иртыше становится тёмно-коричневой, и местное радио прославляет это величавой песней:

Хороша Нева, и Москва река,
Волга-матушка хороша,
Многим нравится Обь-красавица,
Только лучше нет Иртыша-а-а!

Немного освоившись, мы начинаем искать возможности репетировать. Ударник с басистом добираются до профкома, выпрашивают ударную установку из клуба и договариваются, что нам откроют летнюю заводскую танцплощадку. За это нас обязывают два раза в неделю играть на танцах, и клуб развешивает по микрорайону афиши.

И вот первый вечер. Аппаратура слабенькая, удлинителей не хватает, но всё в конце концов как-то устраивается, местные мальчики, с которыми мы познакомились, помогают. Гитаристы подключаются к усилителям, Саша, основной солист и теперь единственный, подбегает к микрофону на краю сцены и пробует звук: «Раз, два, три», — потом возвращается обратно. Басист Слава втыкает штекер, дёргает за струны электрогитары, пробные ноты разносятся по округе. Мы волнуемся, как получится, — на открытом воздухе опыта выступлений ещё нет. Народ подтягивается к площадке.

Вова усаживается за барабаны:

— Гляди-ка, девушка с веником, — говорит он басисту.

— А вот ещё одна, — Слава добавляет себе звука на басу. — Берёзовый, в баню собрались, что ли.

— Да они все с вениками. Что бы это значило? — удивляется Саша.

— Мода такая. Потом в баню. Или после бани на танцы.

Я смотрю: с вениками все поголовно, и девушки, и парни.

Объясняется всё позже.  Когда темнеет и зажигаются прожектора, в атаку бросаются сибирские комары размером со стратегический бомбардировщик.  Они пикируют на танцующих, те отмахиваются вениками, будто в парной, а нам на сцене приходится несладко. Поёт себе лирический тенор куртуазную песню: «Берегом Темзы, под сенью плюмажей рыцаря леди послала на бой», руки гитарой заняты, а тут ему комар садится на нос. Это ж какую выдержку надо иметь! Барабанщик кое-как отбивается, и мне одну руку всегда можно высвободить. Я со своей органолой сижу в глубине сцены, во время гитарного проигрыша ко мне по очереди подбегают гитаристы, и свободной правой я бью их по мордасам.

На бис идут душещипательные песни. Вот, скажем, приходит записка: «Сыграйте, пожалуйста, «Стоп-стоп, Юзик», это песня из репертуара дружественных «Аргонавтов»:

Стоп-стоп, мьюзик, танцует девушка с другим,
Стоп-стоп, мьюзик, остановите этот ритм!
Ах, этот ри-и-и-итм, ну так зачем же он звучит,
Если он меня с любимой разлучит.
Та-та-та-та-та-та-там.
……………………….
Я ушёл один, я не в силах был смотреть,
Как моё счастье от меня ушло навек.
Та-та-та-та-та-та-там!

Сибирской публике ленинградские гастролёры нравятся: народу на танцах всегда тьма.  И практику, на удивление, оценивают так высоко, что директор решает отправить всех студентов домой на заводских самолётах, с попутным грузом.  За нас даже дочка директора похлопотала. Круто, это тебе не двое суток в поезде трястись.

1972. После концерта. Шикуров, Кочеров, Зильбербург, Еланский, Стеценко. Лежит: Миша Семёнов. Фото из архива группы

Первый самолёт и девушки потом

Мы со Стецом летим первой партией, а он до этого на самолётах не летал. Привозят, значит, нас на заводской аэродром, выгружают возле самолёта в толпу заводчан с семьями. Самолёт кажется нам каким-то маленьким в сравнении с толпой, идём его осматривать и обнаруживаем: ба, да хвостовое оперение сделано из парусины! Вот, думаем, несерьёзно-то как. Расспрашиваем заводчан, и кто-то объясняет, что это ЛИ-2, советская версия американского бомбардировщика «Дуглас» военных времен.

Приглашают в салон, вскарабкиваемся, и народ рассаживается со своими чемоданами по скамейкам, расположенным вдоль бортов. Грузовой вариант? Или десантный? Тут выходит командир, пристально осматривает нас с другом и говорит, что машина перегружена, один лишний должен сойти! И всего-то полтора десятка человек, неужели вес одного недокормленного студента может существенно повлиять на перегруз? Все притихают, но никто не выходит. Командир держит паузу и с задумчивым видом скрывается в кабине. Начинаем разгоняться, вдруг в какой-то момент обороты мотора резко падают, самолёт замедляет скорость и останавливается. Снова выходит командир и приказывает перенести чемоданы к кабине пилотов, и самим перейти в нос и встать вплотную к кабине.

— Зачем? — подаёт кто-то голос.

— Зачем-зачем! Чтобы не перевернуться на взлёте.

Настроение падает до критической точки. С чем и взлетаем. Тут начинает трясти, и чем дальше, тем сильнее. Самолёт то резко подкидывает, то он проваливается в воздушные ямы.  Ремней безопасности нет, только поручни в виде скоб на фюзеляже, вцепиться в них — единственная возможность не свалиться со скамейки.  Винтокрылый наш лайнер трюхает себе в первом эшелоне, на высоте пятисот метров — все возвышенности и провалы земной поверхности, особенно над Уральскими горами, ощущаются собственным желудком. Смотреть надо всё время в иллюминатор — там красота, как на макете, только мутит, отворачиваешься — кругом зелёные лица, от адского запаха того и гляди самого вырвет.

Закрывать глаза нельзя — сделается ещё хуже. Но настоящее светопреставление начинается, когда влетаем в грозовой фронт. Кажется, что машина теряет управление и проваливается в какую-то бездну. В иллюминаторах молнии, по поверхности крыла бегают и дробятся электрические разряды, безумствует гром.

Ощущения времени нет. Вот она, полнота жизни: хуже, чем есть, невозможно себе представить. Не помню, как я очнулся, видимо, когда самолёт вышел из грозы. Постепенно всё как-то успокаивается. На промежуточной посадке в Казани мы
приземляемся удачно.

Издалека долго течёт река Волга… Людмила Зыкина со своей песней въелась в печёнки, но всё равно на Волгу надо взглянуть. Мы со Стецом мчимся в город. К Волге прорываемся в районе Кремля, по зыкинской инструкции суём руки в Волгу — и обратно, в аэропорт. Следующая посадка в Быково, а потом — родное Пулково. Остальным троим: солисту, басисту и ударнику, — выпадает лететь днём позже через Москву на большом транспортном Иле вместе с нашей аппаратурой.

Когда мы встречаемся, ребята наперебой рассказывают:

— Представляешь, закрыли люк, отогнали трап. Самолёт начинает движение, вдруг машина останавливается, двигатели отключают, снова подгоняют трап, и в салон поднимаются две девицы, одна, причём, — в шикарной шубе. Прикинь, за бортом прохладное утро, но всё же конец июня, и даже в Сибири в такое время шуба смотрится экзотически. Двигатели запускают заново, и самолёт взлетает — этих девиц ждали, представляешь.

— Слышь, лица вроде где-то видели, а потом ба! — да это же наши фанатки! Идём знакомиться.

Девчонки, конечно, больше всего Сашей интересуются, а он лежит пластом после отвальной. Считай, повезло, главный конкурент отпал.

— Да, было дело, перебрал слегка, — смущается Саша. — Так хреново себя чувствовал — ни до чего.

— Пока болтали, они раскололись. Та, что в шубе, представляешь, дочка директора, вторая — её подруга, учатся в Москве. Дочка хвасталась, что самолёты — это её идея, а то, что сама она полетит готовиться к осенне-зимнему семестру именно сегодня, выдала папе только утром. Нелегко же ему далось это её решение, вот ему и пришлось задержать самолет.

На промежуточной посадке в Куйбышеве тенор сбрасывает балласт и отлеживается на травке, а к Москве и вовсе приходит в норму. Следующие сутки до вечернего поезда в Ленинград вся компания весело проводит время в общаге у «милых трубадурочек». А ещё Саше удаётся купить в столице фирменную гитару на деньги от проданной в Омске самопальной, вырезанной из ДСП,  и в придачу к гитаре добыть «квакушку», чтобы она в проигрыше завывала, как у настоящих мастеров: «Уа-уа». 

Вечером догоняющая троица выезжает в Ленинград. Торопятся встретиться с остальными, чтобы попробовать ревербератор. Достать такой прибамбас — большая удача: незамысловатое устройство переводит нас в другой класс исполнителей. Омские умельцы оборудовали магнитофонную приставку «Нота» второй звукоснимающей головкой. От этого появляется эффект эха с регулируемой глубиной, он придаёт голосам благородный оттенок и полифоническую окраску!

Но нам надо торопиться: на июль и август мы уже зафрахтованы на Кольский полуостров.

2000. Стоят: Кочеров, Стеценко, Зильбербург. Сидят: Шикуров, Еланский, Исаев. Фото из архива группы

Поддержите Журнал «Тезис» на Patreon!

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

• «Учим резидентов понимать свой контекст»
  Множество художественных практик, путешествия и новые связи. «СИЛЬНО» — это не классическая арт-резиденция. На двухнедельные творческие потоки в Дербенте приезжают художники и люди креативных профессий — чтобы перезагрузиться, создать свои уникальные арт-объекты, а еще поэкспериментировать с материалами, вдохновиться местными ландшафтами и влиться в комьюнити.
• «Стихи, наука, панк-антологии»
  В 2023–2024 годах в России стали появляться новые литературные проекты, среди которых и поэтический журнал «Хлам». В журнале публикуются не только стихи, эссе и научные исследования, но и медиагибриды — работы на стыке поэзии, аудио, графики и фото. Вышел первый номер под названием «Музыка герильи» и готовится к выпуску номер о видеоиграх. «Тезис» поговорил с редакторами журнала, которые «собрались на фоне общей любви к современной поэзии, поп-культуре, бунтарству и интермедиальности», — об истории
• «Если нет аффекта, нет исследования»
  В социальных науках словом «поле» называют область исследования — причем как в предметном, так и в географическом смысле. Фотограф и документалист Сергей Карпов рассказал «Тезису», какие этапы прошел медиапроект «Поле», запущенный в 2021 году, как его команде удается соединять антропологические методы, бизнес-исследования, автоэтнографию и визуальный сторителлинг и чему будет посвящен новый сезон.
• «Всегда была чужой среди своих»
  В 2022 году проекту о современной хореографии No fixed points исполнилось семь лет. Его создательница Вита Хлопова рассказала «Тезису» о своем длинном пути в исполнительской танцевальной практике, об исследованиях танца по видеозаписям на кассетах, а также о том, какие сложности и открытия ждали ее во Франции во время учебы в Сорбонне. Сейчас Вита занимается подбором и научной редактурой книг для серии Garage Dance и подумывает о написании собственной книги — истории современного танца ХХ века.